Пресса> Телевидение> Радио

УГОЛЕК ЮМОРА



Елена Ксенофонтова
Театр Школа современной пьесы и Театр п/р А. Джигарханяна

  Моим любимым партнером был Михаил Андреевич Глузский. Для меня было великой честью то, что он очень приветливо со мной здоровался, разговаривал и мог иногда сказать: «Ведь мы же дружим». Как-то театр «Школа современной пьесы» поехал в город Томск. Мы там играли «Чайку» звездным составом: Васильева, Стеклов, Глузский, Дуров, Филозов… И, естественно, нашелся некий новый русский, по образованию врач-хирург, который пригласил нас в свою «вотчину». Вотчиной оказался огромный клуб с рестораном, тайским массажем, а жена его содержала еще и стриптиз-клуб, это была приготовленная ими изюминка. В зале кроме нас никого не было. На подиуме долго танцевали молоденькие девочки. Вначале было интересно, не так часто мы ходим на женский стриптиз, но потом это зрелище всех сильно утомило. В этот момент вдруг со своего места встал Михаил Андреевич, подошел к стойке бара и стал очень внимательно смотреть на подиум. Хозяйка клуба, заметив это, побежала в каморку к девочкам и, очевидно, скомандовала: «Работаем на клиента Глузского». Вышла девочка, которая понравилась всем, маленькая такая блондинка с роскошными формами, и начала раздеваться перед Глузским, принимая всякие соблазнительные позы. Тот пристально на все это смотрел, потом, когда она уже чуть ли не положила грудь на пепельницу, стоявшую перед ним, поманил ее пальцем и спросил: «А мама-то знает?»
 В театре «Школа современной пьесы» всегда проблемы с огнестрельным оружием. Оно либо не стреляет, либо стреляет два раза, либо убивает не тех, кого надо, и тем самым сюжет развивается по ложному следу. Мой любимый спектакль, в котором была моя первая работа (я тогда была студенткой второго курса), – «Миссис Лев», вариации на тему последнего дня жизни Толстого в семье. Толстого играл Лев Дуров, Валентина Талызина – Софью Андреевну, а ее врага Черткова играл Владимир Качан. Я играла любовницу Толстого дворовую девку Таньку, из-за которой разгневанная Софья Андреевна разыгрывает некую «интермедию». Сначала она просит Толстого выстрелить в нее, но он отказывается. Затем пистолет должен дать две осечки – в момент выстрела слуги Ермила и после выстрела самой Софьи Андреевны, целившейся в Черткова. Вслед за этим она направляет оружие на себя. И только тут должен был прозвучать выстрел, и сюжет раскручивается. И вот идет спектакль. «Стреляй, Левочка, стреляй!» «Не могу». Затем по приказу Софьи Андреевны целится Ермил – первая осечка. Графиня хватает пистолет, наводит его на Черткова и с криком «Вот кого я хотела убить!» нажимает на курок. И вместо ожидавшейся осечки раздается выстрел. Владимир Качан пошатнулся и сказал: «Ну и что теперь?» Валентина Талызина не растерялась и сделала вид, что упала в обморок. И все долго выкручивались из этой ситуации, убеждая себя и зрителей, что это был пугач, что все было разыграно. Еле вырулили к сюжету.

 Второй случай произошел в «Чайке». Я играю Заречную, Виктор Шамиров играет Треплева. В финале Треплев произносит свою последнюю реплику, затем идет, заряжает ружье и стреляется. Но выстрел, как показалось Виктору, был невнятным, невнушительным, каким-то вялым, хотя спектакль шел в Малом зале, зрители находились в полутора метрах от нас. Шамиров покачнулся, подумал, что что-то не так, выстрелил еще раз и упал, и все это на глазах у изумленной публики. После чего Лев Дуров – Дорн идет, накрывает Треплева, возвращается и произносит свою реплику: «Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился». На что рядом стоявший Владимир Качан – Тригорин, сказал: «Два раза». На что Георгий Мартиросьян – Шамраев добавил: «Контрольный выстрел».

 Был прогон чеховской «Чайки» на зрителях. Роль Дорна на выпуске должен был играть Альберт Филозов, но когда начался спектакль, он почувствовал себя настолько плохо, что его отправили домой. А в этот день в театре, в первом ряду, сидел Лев Константинович Дуров, второй исполнитель этой роли. Дуров не готовился к выпуску и даже не учил текст, просто пришел смотреть спектакль. Мы уже играем, я произношу слова: «А в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь», после которых должны выйти Полина Андреевна и Дорн. Но никто не выходит. Мы в шоке. Пауза. Надо прерывать спектакль! И вдруг режиссер Иосиф Райхельгауз подходит к Дурову и говорит: «Лев Константинович, вы можете взять в руки книгу, выйти на сцену и сыграть спектакль? Скажете нет, значит нет… А Лена (то есть я) если что – подскажет». Дуров, не переодеваясь, безропотно вышел на сцену, ему дали в руки не книгу, а листы с ролью, но они выглядят так же, как книжка, и спектакль худо-бедно продолжался. Но когда началась общая сцена, в какой-то момент Дуров замолк. Я не могу подсказать, потому что не понимаю, эта пауза намеренная или вынужденная. И вдруг я вижу на лбу Дурова испарину. Тут уже не до роли, я подхожу и спрашиваю: «В чем дело?» Он поднимает голову и говорит: «Лена, здесь одни нечетные страницы». И я понимаю, что из-за состояния стресса актер не может повернуть голову направо, а видит только левую страницу. К счастью, шок прошел, Дуров доиграл спектакль с текстом в руках. Не знаю, что бы я сделала в подобной ситуации, но тогда подвиг этого человека меня просто покорил.




Источник: "Театральная афиша" 28.03.2002г.